Мы продолжаем серию материалов "Буквы города", в которой делимся отрывками из любимых книг. Каждую субботу на БЖ выходит фрагмент из романа или рассказа, в котором передается атмосфера города.

В предыдущем выпуске мы публиковали отрывок из романа Махаила Булгакова "Белая гвардия", где он описывает Киев периода гражданской войны 1918 года. Также у нас был отрывок из романа Орхана Памука "Музей невинности", посвященный Стамбулу. А еще раньше – описание Варгасом Льосой Лимы

В сегодняшнем выпуске - фрагмент романа Джонатана Сафрана Фоера  "Жутко громко и запредельно близко". Вышедший в свет в 2005-м, он был признан редакцией The New York Times бестселлером года. В 2012-м книгу экранизировал режиссер Стивен Долдри.

Главный герой романа - девятилетний мальчик по имени Оскар Шелл находит ключ в вазе, принадлежавшей его погибшему отцу. Вдохновленный этой находкой, Оскар начинает искать хоть какую-то информацию об этом ключе по всему Нью-Йорку.

Свой первый роман "Полная иллюминация" Фоер написал, когда ему не было и 30-ти. Толчком к написанию книги стала поездка писателя в Украину, где он старался найти свидетельства жизни своего деда.

***

— В давние времена был в Нью-Йорке Шестой муниципальный округ. 

— Что такое округ? 

— Кто-то обещал не перебивать. 

— Да, но как же я пойму твою историю, если не знаю, что такое округ? 

— Это все равно что район. Или несколько районов. 

— Но если Шестой округ был, то какие пять есть? 

— Манхэттен, само собой, Бруклин, Квинс, Статен Айленд и Бронкс. 

— А я бывал где-нибудь, кроме Манхэттена? 

— Ну, начинается. 

— Мне просто интересно.

— Пару лет назад мы с тобой ходили в зоопарк в Бронксе. Помнишь? 

— Нет. 

— И еще мы ездили в Бруклин смотреть на розы в ботаническом саду. 

— А в Квинсе я когда-нибудь бывал?

— Сомневаюсь. 

— А в Статен Айленде? 

— Нет. 

— А Шестой округ по правде был? 

— Ты же не даешь мне дорассказать. 

— Больше не перебиваю. Честное слово.

"Книги по истории о нем умалчивают, ибо не сохранилось ничего (за вычетом косвенных улик в Центральном парке), что могло бы послужить доказательством его существования. Каковое именно поэтому так легко отрицать. И хотя большинство людей наверняка скажут, что им недосуг или что у них нет оснований верить в Шестой округ, и не верят в него, они все равно употребят слово "верить".

Шестой округ тоже был островом, отделенным от Манхэттена мелководным проливом, самая узкая часть которого совпадала с мировым рекордом по прыжкам в длину, и следовательно, только один человек в мире мог добраться из Манхэттена в Шестой округ, не промочив ног. Из ежегодного прыжка сделали грандиозное празднование. Гирлянды из бубликов растягивали между островами на специальных спагетти, боулинговали самосами по багетам, греческий салат разбрасывали, как конфетти. Городские дети ловили светлячков в склянки и пускали их по проливу от округа к округу. Прежде чем умереть от асфиксии, жучки…" 

— Что такое асфиксия? 

— Удушье. 

— Они что, не догадывались проделать в крышках дырочки? 

— За несколько минут до смерти светлячки мерцали особенно ярко. Все было точно рассчитано, и река заливалась светом именно в тот миг, когда ее пересекал прыгун. 

— Клево.

"Свой разбег прыгун начинал ровно в назначенный час от Ист-Ривер. Он пробегал с востока на запад через весь Манхэттен, а жители Нью-Йорка болели за него, толпясь по обе стороны улицы, свисая из окон квартир и контор, с ветвей деревьев. Вторая авеню, Третья авеню, Лексингтон Парк, Мэдисон, Пятая авеню, Коламбус, Амстердам, Бродвей, Седьмая, Восьмая, Девятая, Десятая… И стоило ему оттолкнуться, как ньюйоркцы, собравшиеся на берегах Манхэттена и Шестого округа, разражались бурной овацией в честь прыгуна и друг друга. В те несколько секунд, что прыгун находился в воздухе, им всем казалось, что и они способны взлететь.

Или, лучше сказать, "повиснуть". Потому что больше всего в этом зрелище окрыляло не то, как прыгун перелетал из одного округа в другой, а то, как надолго он зависал посередине". — "Это точно".

"Но однажды, много-много лет назад, кончик большого пальца на ноге прыгуна чиркнул по поверхности реки, и по воде пошла рябь. Все затаили дыхание, пока она бежала от Шестого округа к Манхэттену, сталкивая друг с другом склянки со светлячками, подобно тому, как ветер сталкивает ветряные колокольчики.

"По-видимому, вы неудачно оттолкнулись!" — крикнул член муниципального совета Манхэттена через пролив.

Прыгун отрицательно покачал головой, скорее в недоумении, чем от неловкости.

"Вы прыгнули против ветра", — высказал предположение член муниципального совета Шестого округа и протянул прыгуну полотенце, чтобы тот вытер ногу.

Прыгун отрицательно покачал головой.

"Может, он лишнего съел за обедом", — сказал один зевака другому.

"А может, и вовсе потерял форму", — сказал другой. Он привел посмотреть на прыжок своих детей.

"Да просто не собрался как следует, — сказал третий. — Без полной выкладки далеко не прыгнешь".

"Нет, — сказал прыгун, отвечая всем сразу. — Все это ерунда. Я прыгнул прекрасно".

"Озарение…" — "Озарение?" — "Осознание". — "Ага". — "Оно прокатилось по толпе, подобно ряби, пущенной по воде большим пальцем на ноге прыгуна, и когда мэр Нью-Йорка облек его в слова, все только согласно выдохнули: "Шестой округ отодвигается". — "Отодвигается!"

"По миллиметру Шестой округ стал отдаляться от Нью-Йорка. Настал год, когда прыгун промочил ступню, а еще через несколько лет — ногу по самую голень, а еще через много-много лет (так много, что никто уже не помнил празднований, не омраченных волнением) он с трудом дотянулся до Шестого округа вытянутыми руками, а потом и вовсе не смог до него достать. Восемь мостов, соединявших Манхэттен с Шестым округом, постепенно обрушились в воду. Тоннели до того растянулись, что вот-вот должны были лопнуть.

Оборвались телефонные и электрические провода, и это вынудило жителей округа вспомнить старинные приспособления, большинство из которых выглядели, как детские игрушки: они использовали увеличительные стекла, чтобы подогревать себе еду; делали бумажные самолетики из важных документов и пускали их из офиса в офис; а склянки со светлячками, что некогда служили исключительно для украшения на фестивалях прыжка, теперь были в каждой комнате каждого дома, заменив собой искусственное освещение.

Те же инженеры, что пытались удержать от падения Пизанскую башню… которая где?" — "В Италии!" — "Правильно. Они съехались оценить ситуацию.

"Он уходит по собственному желанию", — сказали они.

"Ну, и что вы скажете?" — спросил мэр Нью-Йорка.

И они ответили: "А нечего нам сказать".

Конечно, они попытались его спасти. Хотя слово "спасти" вряд ли сюда подходит, потому что он действительно уходил по собственному желанию. "Удержать", пожалуй, будет точнее. Набережные островов скрепили якорными цепями, но их звенья вскоре полопались. По периметру всего округа насыпали груды бетона, но и они не помогли. Лямки не помогли, магниты не помогли, даже молитвы не помогли.

Двое юных друзей, чей веревочный телефон протянулся между островами, были вынуждены постоянно разматывать мотки, как при запуске воздушных змеев, когда хочешь, чтобы они взмыли повыше.

"Тебя уже почти не слышно", — сказала девочка из своей комнаты в Манхэттене, щурясь в отцовский бинокль в надежде отыскать окошко своего друга.

"Значит, придется кричать", — сказал ее друг из своей комнаты в Шестом округе, наводя подаренный ему в прошлом году телескоп на ее квартиру.

Веревочка их телефона то и дело запредельно натягивалась, и ее приходилось все время удлинять другими веревочками, связанными вместе: веревочкой от его йо-йо, шнурком от ее говорящей куклы, жгутом, скреплявшим дневник его отца, вощеной леской, не дававшей жемчугу из ожерелья ее бабушки рассыпаться по полу, нитью, удерживавшей детское лоскутное одеяльце брата его прадеда от превращения в гору ветоши. Отныне помимо всего остального их связывало йо-йо, кукла, дневник, ожерелье и лоскутное одеяльце. Им еще столько нужно было друг другу сказать, а веревочек становилось все меньше.

Мальчик попросил девочку шепнуть: "Я тебя люблю" — в ее консервную банку, не объясняя, зачем.

И она не спросила, зачем, и не сказала: "Глупости" или "Нам еще рано любить", и даже не стала оправдываться, утверждая, что говорит "я тебя люблю" только потому, что он ее просит. Она просто сказала: "Я тебя люблю". Ее слова побежали по йо-йо, кукле, дневнику, ожерелью, лоскутному одеяльцу, бельевой веревке, рождественскому подарку, арфе, чайному пакетику, теннисной ракетке, оборке юбки, которую он однажды должен был на ней расстегнуть". — "Бякость!" — "Мальчик закрыл консервную банку крышкой, отвязал от веревки и спрятал пойманную в нее любовь на полке у себя в шкафу. Конечно, открывать банку было нельзя, потому что тогда бы ее содержимое улетучилось. Но ему достаточно было просто знать, что она у него есть.

Одни люди (и среди них семья этого мальчика) не хотели покидать Шестой округ. Они говорили: "С какой стати? Это мир от нас отодвигается. Наш округ стоит на месте. Пусть из Манхэттена уезжают". Что можно было им возразить? Мог ли кто-нибудь их переспорить?" — "Я бы не мог". — "Я бы тоже. И дело не в том, что они отказывались признавать очевидное, или поступали так из упрямства, или из принципа, или чтобы показать свою храбрость. Им просто-напросто не хотелось уезжать. Им все нравилось и ни к чему были перемены. И они отплывали все дальше, миллиметр за миллиметром.

Что возвращает нас в Центральный парк. Раньше Центральный парк находился совсем в другом месте". — "Ты это выдумываешь, да?"

"Раньше он располагался в самом центре Шестого округа. Был его гордостью, его душой. Но как только выяснилось, что округ отчаливает, что его не удастся ни спасти, ни удержать, на общегородском референдуме постановили оставить Нью-Йорку хотя бы парк". — "Что такое референдум?" — "Голосование". — "И что?" — "Оно было единогласным. Далее самые упрямые обитатели Шестого округа признали, что это справедливо.

Восточную оконечность подцепили громаднейшими крюками, и горожане поволокли парк, как ковер по полу, из Шестого округа в Манхэттен.

Детям разрешили полежать на парке, пока его перетаскивают. Это считалось уступкой, хотя никто не понимал, зачем она нужна и почему ее сделали именно детям. В ту ночь грандиознейший фейерверк озарил небо над Нью-Йорком, а оркестр Филармонии никогда еще не играл так проникновенно.

Городские дети лежали на спинах, плечом к плечу, так плотно, что яблоку негде было упасть, как если бы парк был скроен специально для них, ради этой ночи. Залпы салюта рассыпались и таяли в воздухе, не успевая коснуться земли, и с каждым миллиметром, с каждой секундой детей втаскивали все глубже в Манхэттен и во взрослую жизнь. К моменту, когда парк расстелили на его новом месте, дети успели заснуть, и парк стал мозаикой их сновидений. Одни вскрикивали, другие улыбались, третьи спали, не шелохнувшись".

— Пап? 

— Да? 

— Я же знаю, что Шестого округа не было. Если объективно. 

— Ты оптимист или пессимист? 

— Не помню. Кто? 

— Ты знаешь, в чем разница? 

— Не совсем. 

— Оптимист настроен конструктивно и надеется на лучшее. Пессимист — циник и критикан. 

— Я оптимист. 

— Что ж, это хорошо, потому что неопровержимые доказательства отсутствуют. Того, кто не хочет верить, ничто не убедит. Зато тому, кто хочет, есть за что уцепиться. Ключей предостаточно. 

— Например? 

— Например, специфические ископаемые свидетельства, найденные в Центральном парке. Или совершенно немыслимый рН резервуара. Или расстановка водосборных баков в зоопарке: не исключено, что они стоят в углублениях, проделанных гигантскими крюками, которыми тащили парк. 

— Бабай.

"Есть дерево (ровно в двадцати четырех шагах к востоку от входа на карусель), на стволе которого вырезано два имени. Их нет ни в телефонных справочниках, ни в переписях. Они отсутствуют в больничных, налоговых и избирательных ведомостях. Единственное, что хранит память о людях с этими именами, — это публичное признание в любви на дереве. А как тебе такой факт: не меньше пяти процентов имен, вырезанных на деревьях Центрального парка, неизвестного происхождения". — "Обалдеть".

"Поскольку все документы Шестого округа уплыли вместе с Шестым округом, нам никогда не доказать, что это имена жителей Шестого округа и что их вырезали в то время, когда Центральный парк находился там, а не в Манхэттене. Одни верят в то, что это выдуманные имена, и даже рискуют утверждать, что признания в любви тоже выдуманные. Другие верят в другие вещи". 

— А ты во что веришь?

— Видишь ли, любой, даже самый пессимистичный пессимист, оказавшись в парке, не может не почувствовать себя существующим во времени, которое нельзя назвать просто настоящим, ты согласен? 

— Ну, типа. 

— Мы то ли тоскуем по чему-то безвозвратно утраченному, то ли надеемся на воплощение своей заветной мечты. А может, это обрывки снов, оставшиеся от той ночи, когда парк передвинули. Может, мы тоскуем по тому, что дети тогда утратили, и надеемся на воплощение их мечтаний.

— Ну, а Шестой округ? 

— Что именно тебя интересует? 

— Что с ним стало? 

— В нем теперь огромная прямоугольная дырка, в самом центре, там, где когда-то был Центральный парк. Перемещаясь по планете, остров служит рамой для всего, что в ней оказывается. 

— А где он сейчас? 

— В Антарктике. 

— Правда?

— Тротуары покрыты льдом, витражи публичной библиотеки проседают под тяжестью снега. В обледеневших дворах ледяные фонтаны, и дети, скованные льдом, застыли в верхней точке разлетевшихся качелей — обледеневшие веревки создают иллюзию полета. Извозчичьи лошади… 

— Это какие? 

— Лошади, которые возят повозки по парку. 

— С ними негуманно обращаются. 

— Они застыли на всем скаку. На блошином рынке торговцы застыли в разгар торговли. Женщины средних лет застыли посередине своих жизней. Молоточки обледеневших судей застыли во взмахе между обвинением и оправданием. Снежинки на земле — это замерзшие первые крики младенцев и предсмертные хрипы стариков. На обледеневшей полке в смерзшемся шкафу консервная банка, хранящая голос.

— Пап? 

— Да? 

— Я не хочу перебивать, но это все? 

— Конец. 

— Крутейшая история. 

— Я рад, что тебе понравилось. 

— Крутейшая.

— Пап? 

— Да? 

  • Я тут подумал. Тебе не кажется, что некоторые из вещей, которые я откопал в Центральном парке, могут быть из Шестого округа?

Он пожал плечами — я это обожал.

— Пап? 

— Что, старина? 

— Ничего.

***

Издательство: Эксмо

Год: 2007

Перевод: Василий Арканов

Фото: Paolo Margari, James Loesch, Jeff Turner, Chris Isherwood, Rodrigo Cayo, Lachlan Hardy, John Mitchell, hobvias sudoneighm, Rodrigo Cayo, b k, Hernán Piñera.